У меня есть чудесная тетрадь. Такая, как я всегда хотела: размером точно с раскрытую широко ладонь, в твердой обложке, закрывающейся на магнит, даже цвета которой вызывают желание прикоснуться - серебро на черном, не слишком мрачно, но сдержанно. Нелинованная бумага чуть желтоватого оттенка, достаточно плотная для того, чтобы выдержать едкие чернила, которые я предпочитаю за то, что так мягко ложатся и не сковывают ничем не оправданные резкие росчерки в буквах "д", "з", и какие еще элементы алфавита отрастили чересчур длинные хвосты. И две тонкие атласные закладки. Закладок слишком мало, их нужно намного, намного больше — хотя, в итоге, они появились бы на каждой странице, и все стало бы еще более запутанным, хищно ощетинившимся, нелепым. Напрасно кажется, что из них можно построить плотину, которая, наконец, сдержит начинающее пугать ощущение бездонности этой уютной, ни к чему не обязывающей пропасти. Терапия, попытка структурирования мыслей и слов, задел на будущее, спасательный круг или сцеживание яда — чем бы это ни было изначально, теперь за обложкой существует некая очень безразличная черная дыра, поглощающая чернила. Ничто из написанного не может быть прочтено. Не из-за манеры делать строки узкими, а иногда — слишком уж летящими, второпях, пока не замолкли голоса. Просто отчего-то открывать исписанные страницы — все равно, что держать в руках гадюку, которую только бы отбросить подальше. Необъяснимо, ведь я знаю, что там хорошо, там бывает очень хорошо, иногда голос так ласков, а порой он словно порыв ветра, сметающий боль и перемалывающий ее во что-то новое. Но нельзя укрыться с головой одеялом и представить, что ты в дивном лесу. В замкнутом пространстве собственной головы ад — это я. Место боевых действий. Очевидно, меж двух сторон переплета напряжение так же со временем возрастает до критической отметки.
Пока бледная бумага поглощает мое сердце, я сплю, и во сне начинает биться новое, где-то еще, где-то не здесь.
И каждый день - это время идти дальше.



Сара из «Лабиринта» глупа, Алиса из бартоновского фильма — глупа еще более. Можно было бы продолжить список, и искренне утверждать это, если бы не осознание, что сказка следует своим нерушимым законам. И главный из них: сказка — это урок, который должен закончиться, когда усвоен. А жизнь, как любое шоу, должна продолжаться.
И что ты будешь делать, если в твоем случае все наоборот? Между уроками жизни, отыгранными, как по сценарию, я раз за разом возвращаюсь к единственному, что остается верным — к сказке.

Не распутать этот клубок. Медленно плетут проворные пальцы алые нити. Будет к исходу зимы тебе покрывало, чтобы не мерз в чужих краях, королевич. Легко на плечи ляжет, как ложатся мои ладони, когда из глаз в глаза вереницей отражений бездонное небо, и выше, и выше, пока не останется воздуха, только лишь звездная чистота. Сны кажутся явью, явь — снами. Что же здесь правда? Пока я сплю, мне неведомо имя мое. Я вновь — весь мир, начало и смысл; зверь, не растерзанный желанием обрести облик человеческий; голос, которого не коснулся атам колдуньи. Я жду света, чтобы рассеял белесый туман, спеленавший меня, как кокон. Я еще не нуждаюсь в тебе, мне неведомы жажда и жизнь. Так приснись мне в стылом феврале, когда вместо любви изливается из сердца пустота, пробираясь все дальше по закоулкам тела, стирая все, что было, вбирая в себя и цвет глаз, и улыбку, и эту вот родинку у ключицы. Приходи, пройди сквозь терновник слов, что разрастается меж нами; он пробился под ребра, и я не могу выйти тебе навстречу. Молоком и вином, вином из терпких осенних ягод наполнится рана, двуцветными змеями совьются новые строки, перечеркнув живот. Все, все — о тебе, победитель. Не забудешь ни счастья, ни слез, ни того, как смыкаются пальцы на тонких запястьях. Я покорней ручья в долине, но яростен небесный огонь в глубине тишины. Береги меня. Возьми меня за руку. Мне не забыть, как ты красив, душа моя, как ласковы демоны, пляшущие в уголках твоих губ, когда ты смеешься. Здесь опять идет дождь, выбивая в венах безумную музыку, созвучную гортанным напевам женщин, чьи длинные юбки карминными всплесками расцвечивают улочки одного далекого города. Ты сможешь услышать ее отголоски, когда склонишь голову мне на грудь, чтобы уснуть. Спи в кольце моих рук, я буду баюкать под закрытыми веками тайну и слушать всем телом, как мы — от дыхания до биения пульса, с каждым мгновением — вновь становимся едины. Спи. Это будет всегда. Я шепну тебе, когда настанет пора уходить, и солнце, играя, вспыхнет в волосах твоих лалом, словно корона. Ты сам поймешь, на который день я буду ждать твоего возвращения. Женщина взрослеет в любви, мальчик становится мужчиной, странствуя. Таков порядок этого мира людей. От поцелуев под языком разливается сладость, из которой рождаются новые песни, но черные птицы выклюют их сердцевину, если я разомкну губы, чтобы сказать тебе: «останься». Мы дети, неловкие дети. Однажды мы оба станем мудрей.

Все исчезнет, погрузится в море, захлебнутся влагой соленой тонкие шпили башен и окна, распахнутые закату, что тает, как карамель на языке, касаясь белокаменных стен. Реки, словно вены перевившие улицы, поднимутся над берегами, чтобы биением единого пульса влиться в гул серебряных колоколов, и через три томительно-долгих удара застыть, как застывает сердце. Этот мир уже не будет прежним.

Золото тускнеет, оборачиваясь серым покрывалом. В дворцовом саду звездной пылью припорошены кромки озер, и скользящие по водной глади гордые птицы клонят головы, прислушиваясь к перезвону ледяных пластин на ветвях прибрежных ив. Скоро покинут они наш ставший приютом холоду край. Скоро, скоро станет сильным мой юный король. Три года не видели глаза его, как весной зацветает на склонах гор миндаль, три года войны лишь низкие голоса абрикосовых флейт вторили снам его, запечатывая поутру уста последним отзвуком над изголовьем расстеленного на земле ложа. Израненный, отсылал он от себя лекарей в нетерпении войти в удивительный и непонятный чужеземный край. Кровь его пролилась на ту землю. Победителем смеялся он над бескрайними степями и низкими домами, так не похожими на устремленные ввысь дворцы его родины, над отрывистыми словами чужого языка. Три долгих года здесь ждали его возвращения — и вот вместе с ним в гавани сходит на берег дочь побежденного, что должна стать женой его. Сестры и братья прячут любопытство, искрами тающее в зрачках, и уходят прочь, не дождавшись от нее ни слова. Королева-мать не смотрит в ее сторону, кутая плечи в мех серебристых лис. И только я не в силах отвести взгляда, и там, куда ступает ее узкая ножка, тонким льдом покрывается мостовая. Но даже если она упадет, он успеет подхватить ее на руки, и пронесет до самого подножия ступеней дворца, мимо затаивших дыхание подданных, таков мой король. Он заставит их полюбить ее, но ей не вынести этой любви. Как прекрасна она, когда я смотрю на нее его глазами, как прекрасна, а в саду разбиваются от невесомых прикосновений бабочек и пчел в мелкую ледяную пыль цветы. Жители королевства на мгновение бросают свои дела, прислушиваясь, и говорят друг другу: это древнее чудовище, что тысячелетиями спит глубоко под нами, ворочается, не находя покоя. О, если бы это было так, если бы существовал этот огромный неповоротливый зверь, если бы только можно мне было принять его облик, мой мальчик острой сталью вырезал бы сердце из кипящей груди, и поднес бы в дар своей невесте, а мне — лишь бы закрыть глаза и уснуть навек. Но у камня нет сердца. Камень не знает боли. Я Город, сердце мое — тот, кто правит мной. Я Город, по воле своей отдавший ему власть и хранящий его. В разлетах мостов, в галереях и башнях, в очертаниях облаков и острых пиках застывшей в фонтанах воды - на всем печатью лежит его имя. Так пусть будет сильным мой юный король. Ибо в каждом сердце таится частица пустоты.

Так в тишине, пронизанной золотым светом, плавятся, опадая, листья, и укрывают мелкие белые цветы, которыми усыпаны долины на самых дальних рубежах Королевства. Прозрачность осени вплетается в каждую улыбку, каждый шаг, каждый вздох: только лишь поведи ладонью, и она уже струится к предплечью, щекочет внутри. Тот, кто ощутил это, через какое-то время понимает, что больше не может сказать ни слова. Не может вскрыть тугое молчание своим голосом, чтобы брызнуло ярким, теплым прямо на стынущие камни, и оно сыто сворачивается вокруг шеи, дразня нежную кожу раздвоенным языком, медленно сжимает текучие узоры холодных колец. Все, все знают, как это страшно и больно. Но когда под небом первого месяца зимы, молочно-белым, словно шерсть убегающего единорога, речь возвращается в измученное, исхудавшее тело, рождаясь там, где чуткие пальцы и внимательные взгляды касаются каждого позвонка, каждой выступающей косточки, кто станет говорить о том? Им будет казаться, что рассказывать истории нет больше смысла, оттого, что самая главная история не произносится. Ее ткут бессвязным шепотом, слезами, смехом, дрожью ресниц, прикосновениями губ к коже, она струится из глаз в глаза; в несдерживаемом желании быть, сбыться она распахивает тело, вскрывает ребра, выталкивает душу, чтобы вернуть ее обновленной — и навсегда остается тайной. Люди без почтения относятся к своей памяти. Это делает их такими хрупкими. Города же хранят воспоминания каждого камешка, каждой капли воды, и потому даже в руинах — вечны.

В первую ночь я просыпаюсь, когда в абсолютную темноту вплетается призыв на молитву, нараспев рецитируемый с ближайшей мечети. На границе яви, не в силах открыть глаза, слушая разносящееся в теплом предутреннем воздухе имя бога, я понимаю, что впервые за долгое время не видела снов, и успеваю улыбнуться, прежде, чем упасть обратно в небытие.

***

Если долго идти по прибрежной полосе от места, где мы живем, минуя все шумные бары и рестораны, слепой маленький маяк и причал, где швартуются морские такси, можно выйти к пирсу, прорезающему соленую воду едва ли не до середины бухты. Все легкомысленное веселье туристического городка, который никогда не спит, остается по ту сторону ветра, столь сильного, что не слышно ничего кроме него и плеска волн о бетонные стены. Я хотела, чтобы этот ветер, пройдя сквозь меня, забрал с собой все то, перед чем я бессильна, поэтому пришла сюда ночью, и села на самом краю, свесив ноги к черной воде с бегущими по ней серебряными полосами, угасающими с тем самым шорохом, который слышен, если приложить к уху большую раковину. Я потеряла счет времени. Беспощадный, ветер бил меня по лицу, иссушал глаза, путал волосы. Ласковый, он приносил с собой запах звездной пыли, окутывал собой; и я забыла, что он холоден. Он был везде, в каждой складке одежды, в каждой клеточке кожи, каждом вдохе и выдохе, я пропиталась им как парус, поднятый на мачту. И бесконечный поток вопросов, ответы на которые я желала получить, подхваченный им, растворился в его голосе, и размеренно, как набегающие волны, настигал разум, перестав терзать его. Хотя бы на короткое время. Но сердца он коснуться не смог.

Каждый день на протяжении почти полугода я заглядывала внутрь себя, и встречала темный, намертво спутанный клубок, разросшийся в грудной клетке. Эмоции и чувства, которые, как мне казалось раньше, не способны ужиться в одном человеке в один момент времени, противоречивые и то готовые удушить друг друга, то сливающиеся воедино, и, словно пресс-папье, над ними — это необьяснимое, мучительное ощущение пустоты, тут же, стоит к нему присмотреться, оказывающееся потрясающей наполненностью, но и чрезмерно тяжелым грузом. Порой я ощущала безграничную благодарность, теплоту и нежность; порой из глубины показывались чудовища, которым я боялась взглянуть в глаза, чтобы не окаменеть тут же, увидев себя — такой. Все мои представления о себе оказались неверны. Но именно теперь я была по-настоящему живой. Сидя на пирсе, между небом и морем, глядящимися друг в друга, я просила о понимании.

Приближающийся шум мотора больше потревожил темноту, чем меня — я кивнула на произнесенное хрипловатым низким голосом извинение, и обернулась только на звяканье стекла о бетон. В свете фары мотоцикла мужчина разжигал керосиновую лампу, которую поставил правее и позади меня. Когда он наклонился, стало видно его лицо — пришелец оказался похож на немного более молодую версию отца Джека Воробья. Рассмотрев пиратский платок на голове, я отвернулась, а он поставил рядом складной стул, заглушил мотор, достал удочку, и закинул в соленую воду леску, насадив что-то на крючок. Молча. Я почувствовала симпатию и благодарность — за время, проведенное в этой стране, мне редкие полчаса удавалось побыть в молчании: каждый, кто оказывался рядом, стремился поговорить, а сейчас это было бы как никогда некстати. Честно говоря, я была сыта по горло радостью человеческого общения.

Странно, но я не запомнила слов, хотя в какой-то момент они потекли единой гладкой лентой и затеснились в горле — наверное, их слаженная непроизнесенная определенность принесла облегчение, потому что, глядя на такое близкое небо, я стала тихонько напевать известную песню Леонарда Коэна, почти не слыша за ровным шумом ветра своего голоса. Так все начало обретать форму.
Парус на мачте. Камень в прибрежных волнах. Бумага, сквозь которую виден свет.

Рыбак легко дотронулся до моего плеча. Я обернулась и увидела, что он протягивает мне свою куртку.
- Please.
Поблагодарив, я попыталась отказаться, объяснить, что сейчас совсем не холодно, но он не послушал.
- Please...
Спокойно и уверенно, без лишних слов. Я молча взяла ветровку, накинула ее на плечи, и только теперь ощутила холод, достигший, оказывается, уже самого нутра. Он обратился ко мне еще только раз — через некоторое время показав жестами, чтобы одела куртку нормально и застегнула. И я вновь подчинилась указанию совершенно незнакомого человека.

Он поймал трех маленьких рыбок. Я трижды достигла дна своей души и почувствовала, что от ног до макушки наполнилась ночью, ветром, морской водой и звездным светом. Все желания, все вопросы, обиды, ссоры, непонимание — все показалось незначительным перед улыбкой бога, проглянувшей в молчании сердца. Так небо вседа сохраняет синеву, даже если оно затянуто облаками. Иногда с облаками ничего нельзя сделать — но если бы не они, человек, который слишком слаб, устал бы от вечного солнца. Если вы чувствуете это внутри себя, вы способны умножать добро и красоту в мире, а красота — одно из немногих явлений, способных быть смыслом без дополнительных объяснений.

Когда рыбак в четвертый раз закинул удочку, я поднялась и вернула ему куртку, поблагодарив за заботу - на его родном языке. В этот момент наши глаза впервые встретились — и я почувствовала, что падаю в тишину — если бы только у меня были слова, чтобы описать это — он улыбнулся с пониманием и теплотой, а я повернулась и ушла с пирса, осторожно унося с собой ощущение завершенности, будто все, даже каждая молекула воздуха, наполнилось знанием и любовью.

***

«Эта вода, Платеро, когда-то была моим сердцем. Таким я ощущал его — чудесно отравленным в одиночестве своей запруженной полнотой. И когда любовь земная ранила его, прорвав заторы, застойная затхлая кровь текла, пока не стало оно, промытое, ясным и простым, как ручей на равнинах в легком золоте апрельской теплыни.»
Вот то, что я искала все это время. Я ждала, что, как у Хименеса, мое сердце очистится и примет в себя тишину — не оставив в себе ни следа темной дряни, заполнившей его, и, кажется, перелившейся через край, поразив и легкие, так, что стало трудно дышать - что останется только свет. Ждала, что настанет момент, когда все станет простым и ясным, и к словам вернется их изначальный смысл.
Спустя несколько недель после возвращения я, наконец, ощутила, что достигла предела.

Я пытался дать имя мучительному чувству, возникшему, когда я увидел ее. Некая смесь сожаления, раздражения, сводящей скулы бесконечной скуки и необъяснимой печали. Никаких особенных причин: я просто смотрел на нее через разделяющее нас пространство, заполненное сотнями чужих слов и нашим молчанием, и каждый раз натыкался на собственную назойливую почти-боль чуть выше солнечного сплетения. Она не замечала меня, а я все думал, отчего же это ничем не примечательное маленькое создание так притягивает взгляд, не страдающий отсутствием иных объектов для созерцания. Потом, много позже, я понял, что она удивительно напоминает другую, ту, которая оставляла подаренные мною розы на скамейках в парке и улыбалась так же, не глядя в глаза. Какая чудовищная ирония. Я вспомнил такое же ощущение несоответствия, которое тогда испытал, ощущение бессилия перед реальностью: слишком детское тело. Слишком мягкие губы. Слишком узкие бедра. И холодные, всегда холодные ладони, которые я не мог бы согреть, даже если бы желал этого чуть дольше. Я чувствовал себя мальчишкой, которому дали в руки куклу: так же не знал, что делать теперь с этими тонкими пальцами, внимательными взглядами, неуверенными шагами навстречу. Ее слезы на вкус были горькими, как сок одуванчика. Она молчала и ждала от меня чего-то - а корона неведомого царства все крепче давила на виски, и то, как она произносила мое имя, отдавалось внутри глухим эхом. Я понял, что все время говорю не с ней, а с пустотой внутри себя, и перед тем, как исчезнуть, читал ей наизусть Тарковского: "чтобы снова потерять мне право на твое дыханье, руки, платье", хотя честнее было бы цитировать Кортасара, вечную игру в классики, в которой так легко теряются нужные строки, что же делать, Орасио, что делать, Луцио, какая тут честность, это просто смешно...

По чему же я тоскую? Наши пути случайно пересеклись год спустя - она внимательно посмотрела на меня, и, прижавшись лбом ко лбу, произнесла: "У тебя все хорошо. И всегда будет. Я знаю". Да, милая, тростник гнется, а не ломается; взаимность кажется мне странной, и я ищу доказательств ее отсутствия - что же, что же питает это чувство вины, эту червоточину, вынуждающую проверять на прочность и незаметно, чужими руками, разрушать то, что делает меня счастливым? Отчего не умею я успокоиться тем, что имею, а, потеряв это, никак не могу разжать судорожно сжатые пальцы и отпустить память, остановить бесконечный анализ и сожаления о том, чего не будет уже никогда? Ты просто принимала все, что бы я ни дал тебе, а я сражался со своими демонами вместо того, чтобы любить. В этой жажде нет ничего нового. Но совершенство боли все так же прекрасно, что бы его ни порождало. На сей раз этот цветок расцвел особенно алым и живет как никогда долго. «Мне не нужно женщины, мне нужна лишь тема, чтобы в сердце вспыхнувшем зазвучал напев». Внутри меня обитает чудовище, которое цинично и отстраненно наблюдает за всем, что я делаю, зная, каков будет итог. В моменты, когда следовало бы полностью отдаться ощущениям, оно полностью осознает происходящее и иногда, демонстрируя свою сволочную натуру, отпускает неуместные комментарии. «И знаешь ли, философ мой, что думал ты в такое время, когда не думает никто?...»
Всех утопить.
Милая, ты смотришь так серьезно, а я уже забыл цвет твоих глаз - что же делать с этой глупой человеческой природой, которая пытается свести воедино духовное и материальное, оказываясь в итоге чуждой по обе стороны? Как тяжело терпеть другого человека рядом, живого, дышащего, чувствующего, эти его острые косточки вровень с нежным и уязвимым в твоем теле, этот жар, эти несоответствия слов — и как просто любить все это, когда его не оказывается рядом. В этом нет ничего нового, но случалось ли тебе хоть когда-нибудь ощутить поднимающуюся изнутри, из самой сути человеческого и больше, чем человеческого в тебе, волну, закипающую где-то в переносице, на уровне глаз, выжимающую из них влагу, которую нельзя назвать слезами, потому что порождена она всеобъемлющей, абсолютной красотой — заключенной всего лишь во фразе «но кто исцелит нас от этого бесшумного и бесцветного огня, который несется в сумерках по улице Юшетт...», или в закате, едва пробирающемся сквозь крыши домов, или в голосе того, кто даже не подозревает об этом, в ритме трипхопа, едва слышного этой ночью, или - особенно - в твоей собственной истории — в том, насколько все правильно, в каждом дне, каждом диалоге, в том, как ты идешь по улице, лежишь на полу в пустой комнате, прижимаешь к себе книгу, выбираешь одежду и не можешь выбрать, кем быть. Она есть и этом мучительном чувстве разделенности с реальностью, необратимости, которое выворачивает наизнанку просто тем, как случайно встреченная девушка скрещивает руки на груди и кладет ногу на ногу — ведь уже ничего, ничего, ничего нельзя исправить. Какая ирония. Как жаль, что в тот день смеялся я один, и все больше - над собой.

"я приговорен быть оправданным". разум мой полнится чужими словами, как река по весне. а мы смотрим на воду, и бросаем хлеб птицам, скользящим по поверхности. мы бросаем в воду камни, и взгляды, и медленная речь затихает в глубине, путаясь в иле. побудь со мной у воды, милая - эти злые рыбки так голодны, что если ты войдешь в нее, они обглодают всю плоть с костей, ныряя в алые гроты и пустоты твоего прекрасного тела. побудь со мной, послушай, я расскажу тебе, почему мой смех так похож на смех безумца, и ты, наверняка, нарисуешь меня на песке своей памяти, и будешь идти по этой странной карте, не поднимая головы, чтобы взглянуть на меня настоящего, покуда новая волна не сотрет тонкие нервные линии окончательно. я смеюсь над тем, как то, что помогает нам сохранить рассудок, обедняет нас. там, в глубине, должно быть что-то большее, и когда я смотрю на тебя так, я вижу это, вижу все, что только может представить вселенная, милая, послушай, а ты смотришь на песок, и водишь по нему пальцами, кусая губы - я не знаю ничего более жалкого, чем попытки упрощения человека, сведения его к чему-то, что уложится в твой собственный рисунок, чтобы только не видеть иного. не видеть противоречий, разрушающих логику, противоречий, из которых мы состоим. это недоумение от игры, в которую мы играем, в которой я не могу отказать себе в удовольствии участвовать, не похоже ни на что из испытанного мной прежде. расскажи мне еще раз, кто я такой. побудь со мной у воды. но - прошу тебя! - не пытайся в нее войти.

Так бывает, когда лежишь ничком, зарывшись лицом и пальцами в запах травы и ее колючие стебли. Раскинув руки, обнимая землю, влажную и податливую после вчерашнего дождя. Однажды ты и сам прорастешь мхом и корнями деревьев, и станешь — вот этим мягким и темным, приютом для черных муравьев, что растаскивают ненужное тебе ощущение времени по своим гнездам, щекоча лапками. Чувство абсолютной целостности и уместности — здесь, между землей и небом, где ты не ждешь тишины, но она приходит, и прошивает нитью клювы птиц, черными росчерками покрывших ветви цветущей акации, и кончики пальцев, и горло, и мягкие звезды маргариток, а потом сворачивается кольцом в грудной клетке. Молчи, молчи, не говори ни слова, душа моя. Ты смотришь, как едва заметно шевелятся от твоего дыхания травинки в самом сердце абсолютного покоя, и мечтаешь о буре. И вот — сменяя тепло, холодная дрожь проходит между тобой и землей, с которой ты уже стал единым — но подожди, еще не теперь, поверни лицо свое к небу, чтобы увидеть, как в ясной глубине его прочерчивают путь самолеты. Мы все состоим из одной и той же материи. Просто скажи мне, что ты чувствуешь сейчас? Проходит совсем немного времени, и бывшее безоблачным небо закрывают тучи, ветер закручивает спирали смерчей там, наверху, и тянет на себя края твоей одежды и кончики волос. Обрушившийся шквал тяжелых капель ты встретишь словно дар, всем телом стремясь принять его. И если в своем буйстве стихия, с которой ты танцуешь парный танец, настигнет тебя вспышкой молнии, значит, она возвратилась к тому в тебе, что сродни ей.


иногда от красоты
становится трудно дышать


И — вот оно, это чувство, которому нет названия, но которое одно и справедливо называть любовью. Я ощущаю, как оно заполняет тело, бывшее пустым и хрупким — так бурлящая теплая морская вода переливается через кромки камней, чтобы медленно наполнить каждую ямку в жаждущем песке. Рождаясь где-то в самой глубине, она стремится к коже, смешиваясь с солнечным светом, который разлит по венам, и мне кажется, что воздух холодит предплечья — это тепло сильнее июньской жары. А я иду по проспекту и громко подпеваю музыке в наушниках. Ноги безнадежно промокли, мимо проносятся машины, мимо проходят люди — но вокруг коконом обвилась сила, от которой, кажется, вот-вот закипит пахнущий мокрым асфальтом и яблоками воздух, и - что делать - ничто иное не имеет значения, кроме слов глупой песенки, каким-то образом делающей меня вновь единым с миром. Это чувство словно ставит в самый центр мишени, и туда, где ты только что был, уже тянутся руки тех, кто узнает его и испытывает искушение, поэтому если идти - то только лишь быстрее и быстрее. Не сосредоточенное на единственном объекте, оно становится совершенным. Стремясь к своей причине, оно превращается в бесконечную безусловную нежность.

Мой милый друг, так, как я смотрю на небо, я хотел бы смотреть и в твои глаза. Взгляни на меня снова, и ты увидишь, что то, чего у нас с тобой нет, уже не стоит между нами.
Есть только лишь то, что может быть, душа моя.

Дождь за его окном пахнет так же, как здесь, но он спит, и шершавые ладони ночи не шарят в грудной клетке в поисках своего горького корма, задевая ребра, так, что начинает казаться, будто это прекрасная музыка звучит внутри, всколыхнувшись навстречу темноте; и щеки его сухи, и дыхание ровно. Я слушала и эту мелодию — мелодию его тела, я знаю, что сердце даже во сне бьется сильно и быстро, что под его кожей разлито злое, горячее солнце, оставляющее ожоги на всем, к чему он прикоснется, плавящее меня в гаснущий, зыбкий лунный свет, но не оставляющее хищной темноте ни единого шанса добраться ни до себя, ни до того, кто рядом. Мои глаза слишком долго смотрели на солнце, мои пальцы запутались в нем, увязли, как в прядях волос, когда я, перебирая их, нашептывала ему сны, поручала всем своим богам хранить его и отгоняла ростки печали, так плотно обвившие меня саму изнутри и снаружи — и не знала, что ему не нужна защита, и он никогда не видит снов. Меня затопила бесконечная нежность, и темнота соскользнула холодным шелком с кожи. Я коснулась его руки, не подозревая, что это навсегда изменит пространство между нами, от теплоты накалив его до предела, а после — превратив в ледяную пустыню. Ладонь была чуть шершавой, намного больше и сильнее моей. Он притворился, что не заметил. В нас не было ничего общего, мы говорим на разных языках — но его волосы пахнут молоком, а кожа у ключиц так трогательно-беззащитна, словно полководец снял грозные латы и оказался совсем еще мальчиком. И я училась понимать эту речь, и говорила с ним сама, в полумраке пытаясь выловить нужные слова со дна своего «я», о котором он ничего не знал. Зачем? Он сильный, я видела, как в его глазах растворяется вселенная, словно крупинки сахара тают в кофе, он мог бы поднять меня за шкирку, как новорожденного львенка, если бы захотел — но на моей стороне в этом случае всегда оставались зубы и когти, и самая темная, звериная сущность брала верх над разумом, насмехаясь над его властью. Тогда в зеркале я видела, как в моих глазах плещется яркая зелень на месте обычного серого цвета, и вновь тянулась к солнцу, и вцеплялась до побелевших следов на коже, а он смеялся в ответ. Я видела, что мир, с которым он ведет бесконечную войну, веря в существование победителей и проигравших, мог бы свернуться клубком у его ног, если бы он захотел, а если нет — я сплела бы ему новый, из снов, которых мне слишком много одной, из ночного ветра, рвущего сигаретный дым, как рыба тонкие сети, из шороха волн, что касаются прибрежных камней, но не могут забрать их с собой, из всего, что я прячу от глаз чужих, кто не знает, как вплавляется в тело закат, разбивая пустоту на пронзительно-ясное чувство, как прорастает сквозь него шорох листвы мудрых деревьев, как бог открывает глаза в тишине сердца. Но он не нуждается в этом, и сон его спокоен, и дыхание ровно, когда он, помедлив, поворачивается, чтобы закрыть дверь и уйти. Я бы хотела отпустить его, коснувшись губами лба и последней нежностью препоручив его тем, кто будет с ним после, но слишком болели ожоги, словно в лютую зиму прижалась влажной кожей к металлу, а после отдернула, резко и слишком поздно. И это единственное, чего мне жаль.

Я никогда не говорила, что люблю его.
Этот факт, конечно, не имеет никакого значения.